You are here:   Главная >>> Как у наших соседей?
А как у наших соседей!

Гранатовые уста Трансоксании

 32

Пятнадцать веков назад большая часть нынешнего Узбекистана, включая города Самарканд, Бухару, Худжанд, Хиву, носила название Мавераннахр, или Трансоксиана – как ее именуют научные источники на латыни. Причудливая этническая мозаика этой исторической области, ставшей плавильным котлом культур на Великом Шелковом пути, дает право оспаривать национальную принадлежность многих великих мужей – ученых, поэтов, врачей. Но есть ряд имен, по праву принадлежащих исключительно к сокровищнице узбекской литературы. И возглавляет их череду Низаматдин Мир Алишер, вошедший в анналы истории под псевдонимом Навои. Он стоит особняком. И точно так же, как для русских Пушкин, является «нашим всем», то «наше все» для узбеков – именно он, уроженец Герата, поэт и мыслитель.

Навои сделал главное – вывел художественное слово своего народа из персидского плена. В то время шло нешуточное противостояние двух языковых стихий. Персидский, который пользовало все восточное средневековье, считался носителем культурных традиций, был в фаворе и казался незыблемым. Однако его уже начинал, пусть робко, теснить узбекский в своем младенческом варианте – «среднеазиатский тюрки». Навои горячо поддерживал литераторов, предпочитавших родной язык. В трактате «Суждение о двух языках» он опроверг мнение, что тюркский груб для поэзии, и раскрыл его подлинную силу и красоту. Навои доказал это не только теоретически, но и на практике, что восхитило коллегу по перу Захириддина Мухаммада Бабура: «Алишербек был человек бесподобный, с тех пор, как на тюркском языке слагают стихи, никто другой не слагал их так много и так хорошо». И можно смело утверждать, что именно благодаря Навои фарси утратил статус единственного литературного языка – на арену уверенно вышел чагатайский, он же тюрки, который в газелях Навои достиг филигранной отделки вкупе с виртуозной семантической игрой, свежестью образов, аллегорий и метафор. Кстати, совокупный диван поэта насчитывает свыше трех тысяч произведений этого жанра!

Не пройдем мимо, вспомним толику:

«Сердце, полное печали,

взял красавиц легкий строй,

Как бутон, что до рассвета

сорван детскою рукой.

Сердце бедное осталось

в путах локонов твоих,

Как жемчужина меж створок

в глубине лежит морской.

У тебя в саду поймали птицу

сердца моего,

Как зерном и сетью,

кудри с этой родинкой двойной.

Сердце ты мое швырнула

в пыль на улице своей

Люди могут, словно пламя,

затоптать его ногой.

Навои лишен рассудка, это, кравчий,

не беда.

Возврати ему рассудок

полной чашею хмельной».

Это классика Востока – любовь и томления! Есть и назидательно-мудрый Навои:

«За темнотой придет сиянье света,

Ты в этой вере будь неколебим.

Есть в этом мире верная примета:

Над пламенем всегда завесой – дым».

И язвительный:

«Ты благороден, ты умом высок,

В сердцах людей ты будишь мятежи.

Ты бесподобен! В паре кратких строк

Я о тебе сказал четыре лжи!»

Древняя Трансоксания была полиязычной. Населяющие ее народы говорили на десятках наречий, которые отразились в лексике узбекского языка. Современный литературный узбекча основан на диалектах Ферганской долины. В нем весьма ощутимо персо-таджикское влияние, что понятно – язык Хайяма и Рудаки доминировал в Узбекистане до XIII века и имеет определенное хождение до сих пор.

Сам термин «узбекский» в применении к языку в разные времена имел разный смысл. До 1921 года «узбекский» и «сартский» рассматривались как два диалекта одного языка. В начале прошлого века в стане лингвистов развернулась дискуссия о том, что нет особого народа «сарт» и, соответственно, нечего говорить о якобы сартском языке. Потом пришли к выводу обозначать этим термином карлукский говор более древних обитателей Кашкадарьинской, Ферганской и частично Самаркандской областей: он более иранизирован. В двадцатых годах именно сартский иранизированный диалект, а не кыпчакский узбекский говор был определен стандартной литературной нормой.

Так или иначе, ученые рассматривают узбекский язык как прямого потомка чагатайского языка в его поздней форме. Он использовался в эпоху правления Тамерлана и тимуридов и отделился от других среднеазиатских тюркских языков в начале XIV века.

С этого периода и начинается собственно узбекская литература. До того как она достигла кульминационной точки развития в творчестве Навои, ее питали десятки других поэтов. Наиболее известны Саккоки и Лутфи, обласканные вниманием самого Улугбека: он руководил литературным процессом своего времени и собрал при дворе самых талантливых стихотворцев. И сам был не лишен поэтического дара. Надо отметить, что лирике Лутфи не была свойственна традиционная для Востока вычурность, и это ее качество перенял Алишер Навои.

Ну, а истинным творческим наследником Навои стал его современник Бабур. Кстати, они были друзьями, состояли в переписке. Сын ферганского эмира, в жилах которого текла кровь Тамерлана, Бабур продолжил упрочение родного языка в литературе. Помимо изящных рубаи, он оставил после себя совершенно уникальное творение – книгу «Бабур-наме». Эти его дневниковые записи можно полагать первым явлением автобиографического жанра в исторической литературе. Автор не только описывает реальные события, но и живо воссоздает детали быта знати, нравы и обычаи эпохи. Если с кем и сравнивать его для большей ясности, то с Салтыковым-Щедриным и Аксаковым, которые через личное жизнеописание дают панорамное полотно российской действительности своего времени. Таков и Бабур, в этом плане бесценный для историков и культурологов. Ну, а лирическое начало сполна проявилось в его рубаи. Вот условный триптих в доказательство:

«Я напишу тебе письмо — моей царице,

Взамен пера из век я выдерну ресницы.

Я выколю зрачки, чтоб не искать чернил.

Я испишу белки, как белые страницы»

* * *

«Я шлю тебе платок, такой, как ты хотела.

Из ткани желтой он и тонкий до предела.

Внимательней всмотрись, похож он на меня:

Желт, как мое лицо, и невесом, как тело».

* * *

«Взимает небосвод сплошную

дань скитаний,

однако не уймет сердечной боли давней.

Хотел бы я понять,

что замышлял господь:

страданья — для меня, меня ли —

для страданий?..»

История узбекской письменности беспримерно витиевата. Она познала череду метаморфоз, и нельзя утверждать, что пришла к конечному варианту. Так, вплоть до IX века предки узбеков пользовались и староуйгурским письмом, и древнехорезмийским, и тюркскими рунами. После арабского завоевания был принят арабский алфавит. В прошлом веке узбекский язык претерпел целых три смены алфавита: в 1929 году перешел с арабицы на латиницу, в 1940-м – на кириллицу, в 1993-м вернулся к латинице. Но это еще не все преобразования. Алфавит, уже будучи в латинской графике, не единожды корректировали, то добавляя букв, то убирая их, то видоизменяя. Возникающая неразбериха даже породила в среде лингвистов термин «кризис текста». Но он, кажется, прошел, и сегодня в республике довольно мирно уживаются кириллица со своеобразной узбекской латиницей, каждая в своей сфере. Это вполне соответствует принятому закону о введении латинского алфавита, дополненного такими словами: «При введении узбекского алфавита, основанного на латинской графике, сохраняются необходимые условия для овладения и использования арабской графики и кириллицы, на которых создано бесценное духовное наследие, являющееся национальной гордостью народа Узбекистана».

И да – узбекское слово, записанное азбукой Кирилла и Мефодия, продолжилось в советский период трудами Хамзы, Айни, Абдуллы Кадыри – восторженных романтиков первых постреволюционных лет. За ними к освоению советской тематики приступили те, кто выполнял идеологический госзаказ – Гафур Гулям, Абдулла Каххар, Мирмухсин Мирсаидов. Этот культурный слой ныне мало востребован читателем. И можно бы далее без ущерба перешагнуть через пару-тройку десятилетий, сразу в миллениум, не будь в узбекской литературе такого имени, как Тимур Пулатов. Узбекский шестидесятник Пулатов впитал от матери таджикский язык, от отца – узбекский, а в школе и на улицах многоплеменной Бухары – русский. В результате получилось очень, очень вкусно. «Жизнеописание строптивого бухарца» - это песня любимому городу, роман о Бухаре, как «Вечный город» Альберта Проханова – роман о Москве или «Стамбульский роман»Нобелевского лауреата Орхана Памука.

Что никогда не будет подвергнуто идеологическому пересмотру – так это народное творчество: сказки, былины, пословицы и поговорки. Это та кладовая, где национальному слову гарантирована жизнь, покуда будет жить его носитель. В узбекском фольклоре к шедеврам можно отнести дастаны – это произведения лиро-эпического жанра, своего рода повести, рассказы, приключения, описания, похвала. Наиболее популярным из них в узбекском фольклоре является «Алпамыш», который насчитывает полсотни вариантов. Дастан включен ЮНЕСКО в список нематериального культурного наследия. А всего в этом списке около шестидесяти наименований, что красноречиво свидетельствует о невероятном фольклорном богатстве узбеков. В нем же и мавриги – жанр народных песен под аккомпанемент дойры и с элементами танца, который интенсивно развивался в Бухаре вплоть до начала прошлого века.

До свидания. Хайр!

подготовила З. Савина

 

Вместе весело шагать

2a  3a

 

Филиал областного немецкого этнокультурного объединения Толебийского района, пожалуй, один из самых многочисленных. И не потому, что там проживает больше всего немцев, сюда, как в клуб по интересам, приходят все ленгерские мальчишки и девчонки вне зависимости от национальности. «Мы рады всем, никому не отказываем. Они все наши дети», - говорит председатель филиала Л. Мехлик.

Кружки музыкальные, танцевальные, творческие, школа бального танца, языковые курсы — в детско-юношеском клубе «Ное велле» («Новая волна») каждый находит занятие по душе. Действует воскресная школа для малышей. И все — бесплатно, что немаловажно для сельской ребятни. А лето они ждут с огромным нетерпением. Многолетняя традиция клуба — походы в горы. Готовятся заранее, подбирая очередной неизведанный пока уголок живописного Толебийского района. В поход собираются дружно, всей ватагой. Никто не хочет пропустить главное событие лета. Спортивные состязания, купание, лазание по горам - отдых самый что ни на есть активный. Но главное — сплачивает всех в одну большую дружную команду.

А. Масалёва.

 

Песни шафранного края

q s

Эта страна долгие века была на карте мира не под своим именем. И только в 1935 году за ней, наконец, официально закрепили название, которое коренные жители испокон употребляли по отношению к ней. Но мир долго еще привыкал к ее новому наречению, путаясь в географии. А для Франции и поныне это государство на Ближнем Востоке называется La Perse. Это Иран, бывшая Персия.

История Ирана, по письменным источникам, насчитывает пять тысяч лет. Из них свыше двух тысячелетий он входил в число влиятельнейших политических и культурных центров мирового значения. При этом наиболее ценным вкладом в общую сокровищницу стало художественное слово персов. Его расцвет растянулся на несколько столетий, который принято считать шестью веками славы. Они начались в X веке, когда зазвучали стихи «Адама персидских поэтов» Рудаки, и завершились в XV, когда Джами подвел предварительный итог классической традиции. Но и дальше поэзия сохраняла свое ведущее место на карте иранского культурного ландшафта. Это дало справедливое основание полагать Иран Страной поэзии.

За свою долгую историю персидский язык сталкивался со множеством угроз. Особенно сильным оказалось давление в период арабского завоевания. Однако надо отдать должное: насаждение арабской культуры встретило серьезное сопротивление со стороны персов. Конечно, полностью избежать арабизации не удалось – язык значительно пострадал, во-первых, от заимствований, во-вторых, от того, что начал выходить из употребления. Однако на рубеже десятого столетия началось его мощное возрождение. И вот уже великий Фирдоуси пишет свою «Шахнаме» целиком на фарси - языке, который является государственным в Исламской Республике Иран. Это, так сказать, эталонный вариант фарси, без примесей. Афганский и таджикский считаются его диалектными формами.

Иранский язык, пройдя через горнило величайших исторических изменений и потрясений, сумел сохранить свои уникальные черты. Об этом говорит и тот факт, что сегодня многие его носители могут без труда прочесть оригиналы, датированные X-XI веками. Это можно сравнить с тем, как если бы мы нынешние могли бегло читать и понимать содержание древнерусских летописей или церковнославянских текстов – настолько ушел современный русский от своих истоков. А иранский долго шел, но далеко не сворачивал!

Данное обстоятельство, конечно, не значит, что он был одинаковым на всем протяжении пути. Поскольку иранский имеет большую давность, принято делить его развитие на три периода. Первый начинается в пятом столетии до нашей эры –древнеперсидский язык. Он дошел до нас в надписях на досках, каменных плитах, гончарных и кожаных изделиях 2500-летней давности! Затем был среднеперсидский период уже в новой эре. Название говорит само за себя – это язык промежуточный между предыдущим этапом его развития и последующим - новоперсидским, который начинается в седьмом веке и пребывает поныне.

Иранская ветвь восточной поэзии поистине исполинская. Из этого мощного наследия можно выделить шесть главных имен, которые представляют классическую персидскую лирику. И первый в этой плеяде, как уже было упомянуто, Рудаки. Статус первопоэта ему утвердили за то, что придал поэтическому творчеству основные стилистические черты, темы, жанры, которыми далее охотно пользовались соотечественники, добавляя им индивидуальных черт. Как придворный поэт Рудаки создавал панегирики – касыды. Без этого было никуда, ведь центром поэтической жизни тогда являлись дворцы эмиров, а благодетеля полагалось восхвалять. Пока в его касыдах жили цари, газели наполнялись земными чувствами простых людей. В них прочно поселилась любовь. Восток и до того был весьма искушен в любовных эпитетах, но Рудаки в комплиментарности порой превосходит все мыслимое:

«Кипарис – красавец гордый,

вечно строен, вечно свеж,

Но в сравнении с тобою

он – горбун, кривой урод».

Вот изумительное подтверждение тому, что женщину научили любить ушами тогда и там. А строчке «Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот» позавидовали бы все без исключения мастера пейзажной лирики. Рудаки - легкий изящный язычник, которого еще не отяготил религиозный мистицизм.

Через столетие с небольшим заблистала лира Хайяма. При жизни его больше знали как философа, астронома, математика, а вот рубаи (четверостишия) особой славы не принесли. Она нахлынула через века с легкой руки Фицджеральда, взявшегося перевести Хайяма. Глубокого, многопланового, общемудрого, его чаще ассоциируют с питием, и нынче редкий тамада не процитирует поэта. В Казахстане одна из фирм когда-то вешала на бутылки ярлыки-книжечки с рубаи Хайяма, воспевающими радость возлияний. Поэт сам создал себе такую славу утверждениями типа «Бокала полного веселый вид мне люб», «Могу ли я не пить, когда пришла весна». Но это заповедь гедониста, не пьяницы, которым поэт, конечно же, не был. Да и многие хайямоведы полагают, что под бокалом вина автор мыслит знания и чистый источник веры.

Интересно, что в России Хайям-поэт и Хайям-математик долгое время считались разными людьми. Путаница произошла из-за того, что научные труды он писал на арабском языке, как того требовал устав, а рубаи – на родном, полагая их несерьезным для себя занятием.

С Руми в персидской лирике появляется привкус суфизма. Ему по наследству от отца, крупного ученого-богослова, перешла кафедра в медресе, где он возглавил суфийскую общину. Руми достиг широкой известности. Достаточно сказать, что на его похоронах были представители всех вероисповеданий.

Руми-суфий пользовался жанром басни, притчи – они более подходили для дидактической иносказательности. Как тонкий лирик, он реализовал себя в газелях, всемирную известность которым принесли переводы Гёте. Кстати, неожидан для богослова образ женщины - земной, конкретной:

«Хмельная, опьяненная, луной озарена,

В шелках полурастегнутых и с чашею вина

(Лихой задор в глазах ее,

тоска в изгибе губ)

- Хохочущая, шумная пришла ко мне она».

В целом образность Руми как-то не вяжется с грубым временем монгольского завоевания, в которое ему довелось жить. Был даже казус. У поэта есть такие строки:

«Когда красавицу Шираза

своим кумиром изберу,

За родинку ее отдам я

и Самарканд, и Бухару».

Это дошло до ушей Тимура, и тот дал понять, что только он властен распоряжаться такими городами, а не стихотворец: тиран не оценил любовной метафоры.

Тринадцатое столетие - это время Саади. Про этого уроженца иранского города Шираза говорят, что он тридцать лет учился, тридцать – скитался и столько же писал. Так что главные свои произведения «Гулистан» («Сад роз») и «Бустан» («Сад плодов») он создал, будучи зрелым мужем, изрядно побродя с сумой дервиша. Саади рассыпал свой житейский опыт, переплавленный в мудрость, по произведениям. Одна из них, что жизнь не для собирания богатств: «Из всех даров мира остается только доброе имя, и несчастен тот, кто не оставит даже этого».

С. Есенин нежность как чувство сравнил с песнями Саади. Здесь лирик лирика видел издалека. Газели Саади и впрямь из тонкой материи. И опять же все лучшее – о женщине и ради нее:

«Ветерок, что веет в пуще,

позабудет луг цветущий,

Если кос твоих коснется

благовонных, словно май.

И зубами изумленья разум свой

укусит палец,

Если ты с лица откинешь

кисеи летучий край».

Хафиз – особенный цветок в персидском поэтическом венке. Не зря в любом иранском доме обязательны две книги: Коран и диван (полное собрание лирических стихотворений) Хафиза. В большинстве своем его стихи изящны, плавны и удовлетворяют любому вкусу. Поэтому и брались корифеи мировой литературы перелагать Хафиза чаще, чем других его соплеменников.

Хафиз, по-современному, self made men – человек, сделавший сам себя. Отданный в воспитанники чужим людям, он, может, и не выскочил из ремесленного круга, не наняв себе за треть заработка учителя из соседней школы. Слушал в дуканах ценителей поэзии, затем и сам взялся за перо. Первые опыты вызывали насмешки, иногда хозяин лавки специально приглашал юного стихотворца, чтобы потешить публику.

А потом на Хафизе стали гадать, как гадают на Коране. Иранцы свято верят, что он своими пророческими стихами может помочь всякому, кто находится в сомнении, любовном томлении, ведь он возвел любовь в степень, начертав на своих флагах: «Любовь – религия моя!»

Завершает перечень классиков иранской поэзии Джами. Вершиной его творчества считается эпическая поэзия – семь больших поэм под общим названием «Семь престолов», или «Большая Медведица». Там и суфийская философия, и легенда о страстной любви, и библейско-коранические сюжеты, и суждения о поэзии, науке. У современного читателя низкая потребность в больших поэтических формах, они вымываются временем из общего творческого контекста Джами, оставляя золотники его газелей и рубаи:

«Дом на улице твоей

я хочу приобрести,

Чтобы повод был всегда

близ дверей твоих пройти.

Сердце б вынул, если б мог,

бросил бы на твой порог,

Чтоб для стрел своих мишень

рядом ты могла найти».

Высокое служение женщине!

«Ex Oriente lux» - это латинское выражение переводится как «С Востока свет». Мир вправе перефразировать: «С Востока – поэзия». Художественное слово шафранного края отлилось в формы невероятной красоты и на века пленило мир. Жемчуга иранской поэзии породили массовые подражания в мировой литературе. Поэт и переводчик М. Синельников сравнивал персидское влияние на русскую поэзию с «золотой нитью, которая вплетается в белое и серебряное северное кружево».

До свидания. Хода хафе

Зинаида Савина

 

Закономерный успех

w

Сразу шестеро выпускников школы-гимназии N1 им. Сареми стали студентами Назарбаев Университета. Этот успех стал событием для жилого массива Сайрам, ведь еще несколько лет назад ребята узбекской национальности редко сдавали ЕНТ и поступали в вузы.

Сегодня же, отмечают педагоги, их высокий уровень владения казахским и русским языками позволяет успешно проходить тесты. Впрочем, чтобы стать студентом самого престижного университета Казахстана, носящего имя Главы государства, нужно еще и хорошо владеть английским, иначе сложные экзамены не одолеть.

С. Сабыров, М. Ханалиева, Л. Ергешева, Г. Адилметова, Ш. Ибрагимшиков, М. Жорабекова сегодня принимают поздравления всей школы. Признаются, что сбылась их мечта. Руководство же гимназии и центра Global Education Sayram, где ребята проходили подготовку, подчеркивают: это закономерный итог билингвального обучения, внедренного в школах с узбекским языком обучения несколько лет назад.

 

Узбеки из Казахстана пали, защищая Беларусь

НЕЗАБЫТЫЕ ГЕРОИ

УШЕДШЕЙ ВОЙНЫ

День Победы этого года председатель Ассоциации
узбекских этнокультурных
объединений Казахстана
«Дустлик» И. Хашимжанов запомнит на всю жизнь.
Столь дорогой его
сердцу праздник ознаменовался поистине историческим
для их семьи событием.
15 лет Икрам Акрамович искал могилы деда и дяди, погибших на фронтах Великой Отечественной войны.
Желание найти их не давало покоя, сидело занозой в сердце. Продолжительные поиски не были напрасны: выяснилось, что воевали они в Белоруссии, там же пали в кровавых боях и были похоронены
в братских могилах
в числе своих однополчан.

В мае 2015 года И. Хашимжанов впервые отправился в Беларусь. Ехал туда уверенно: документы Министерства обороны РФ четко указывали, что последний бой лейтенант Нигматжан Хашимжанов, младший брат его деда, принял в Гомельской области в составе 11-й армии Белорусского фронта, когда Советская армия гнала фашистов обратно. 3 марта 1944 года он скончался в госпитале от многочисленных ран. Добытые сведения позволили Икраму Акрамовичу добиться увековечения имени Нигматжана Хашимжанова, в его честь, кстати, названа одна из шымкентских улиц, где он жил до войны, на надгробье братской могилы в городе Буда-Кошелёво – месте его захоронения.

- Его фронтовой путь начался в январе 1942 года, хотя, как учитель математики, он мог воспользоваться бронью, - рассказывает Икрам Акрамович. - Но не таков был Нигматжан, кровь кипела в его жилах. После краткосрочных офицерских курсов он отправился на фронт. Командовал пулеметным взводом, участвовал в обороне Сталинграда. Дома его ждала жена Бузахра и две маленькие дочки. В последнем письме он сообщил: «...Пишу из госпиталя. На днях встану на ноги и вновь пойду на фронт. Что будет дальше - знает Бог, но, думаю, увидимся». Не увиделись… Но тетя его ждала всю жизнь, верила, что раз не получила похоронку, значит, живой он. Перед ее смертью обещал тете, что обязательно найду его могилу, чтобы поклониться его праху от всех нас, его потомков. Мне удалось сдержать слово.

До недавнего времени не выполненным оставалось еще одно дело – поиск могилы дяди Пазыла Кадырова. В канун Дня Победы И. Хашимжанову удалось, наконец, снять груз с души. Путь его снова лежал в Беларусь, в деревню Усушки Чаусского района.

- Как и в первую поездку, все складывалось удачно: находились люди, которые помогали. Большую помощь оказал Посол Казахстана в Республике Беларусь Ергали Булегенов, очень ему благодарен. Власти Чаусского района отнеслись с большим вниманием, уважением к памяти моего дяди. Военный комиссар Чаусского и Славгородского районов Виталий Гуринович заверил, что имя моего дяди будет увековечено на мемориале героев Великой Отечественной. Здесь, кстати, очень много мусульманских фамилий. К сожалению, у нас мало фактов о его фронтовом пути, но нам точно известно, что погиб он 5 декабря 1943 года. Мать дяди, наша бабушка Хамида, всю жизнь ждала возвращения сына. А он больше 74 лет пролежал в братской могиле без прочтения важной для мусульман молитвы. Как только на месте захоронения прочел жаназу для всех мусульман, погибших здесь в боях, на душе сразу стало легко, - рассказывает, с трудом сдерживая слезы, Икрам Акрамович. – До глубины души тронуло, с каким почтением белорусы относятся к памяти воинов, освободивших страну от фашизма, и к потомкам, которые приезжают почтить своих предков. Сколько внимания старались оказать нам здешние жители: и детвора, и пожилые, как благодарили они всех, кто защищал их землю. Для меня эти места теперь тоже родные, а народ – братский.

А Нигматжан Хашимжанов теперь значится в списках среди имен и фамилий героев-защитников, выбитых на гранитной плите. И жаназа по нем тоже прочитана.

Алиса МАСАЛЕВА

 

Прекрасный цветок Айриана Ваэджа

10 11

«Таджики говорят на литературном фарси, называемом дари. Выплавленный в горниле стиха Рудаки, кованный в бейтах Фирдоуси, расцвеченный сапфирами Хафиза и лалами Хайяма - дари, как драгоценный тадж-корона, венчает седую голову иранской культуры», - такие точные слова нашел Олжас Сулейменов для таджикского языка.

Да, таджикское художественное слово выросло на мощной персидской ветви, которая питала его столетиями. Оно и сегодня чувствует токи общего древа, потому литературоведение пользуется термином «таджикско-персидская литература», в одном флаконе объединяя культурные потоки с арийских просторов – Айриана Ваэджа: так далекие-далекие предки таджиков называли земли, на которых жили.

СВЕДЕНИЯ ОБ ЭТОМ ДОНЕСЛА ЗНАМЕНИТАЯ «АВЕСТА» - СТАРЕЙШИЙ ПАМЯТНИК ДРЕВНЕИРАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, ПЕРЕШАГНУВШИЙ РУБЕЖ НАШЕЙ ЭРЫ. Это собрание священных книг зороастризма, который господствовал в ту пору на огромных территориях. Одна из них представляет собой сочинения Заратустры. Резонанс «Авесты» был настолько велик, что существует мнение, что ее следы можно обнаружить даже в Ветхом завете.

Понятие «таджикский язык» появилось в начале XX века, когда образовалось советское государство, и требовалось провести общую языковую реформу, чтобы внедрять грамотность в широкие слои населения. Новая письменная норма была названа неологизмом «таджикский язык». Она разрабатывалась группой литераторов из Бухары и Самарканда во главе с Садриддином Айни и основывалась на северотаджикских говорах.

Древний язык таджиков «форсии дари» сформировался в IX-X веках на базе фарси и некоторых восточноиранских языков и стал общей основой для таджикского в Таджикистане, персидского - в Иране и дари - в Афганистане. Его становление и упрочение, как и формирование таджикского этноса, пришлось на эпоху Саманидов. Это время правления эмира Исмаила Самани, которого считают отцом таджикской нации и гордостью всего персоязычного народа. Огромна роль Самани в том, что он практически возродил оригинальный язык таджиков, почти уничтоженный арабскими завоевателями. В результате его усилий персоязычный народ от Хорасана до Ирана стал писать и читать на персидском литературном фарси-дари. Кстати, на сегодняшний день он остался в чистом виде только среди таджиков, что признают персоязычные народы Ирана, Афганистана и Узбекистана: там он иногда на четверть смешан с местными языками.

СОБСТВЕННО ТАДЖИКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА НАЧИНАЕТСЯ В XVI ВЕКЕ – ИМЕННО ТОГДА ПОЯВЛЯЮТСЯ ЕЕ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ПРИЗНАКИ. Она стала продолжением персидской классической литературы. Можно говорить о том, что это – пример ее видоизменения в новых условиях. Конечно, художественное слово испытывало на себе колоссальное влияние великих персов во главе с Омаром Хайямом – Саади, Хафиза, Руми, Фирдоуси и других. Но все же появляются новые лица с иными интонациями и своим набором изобразительных средств. Таким предстал поистине народный поэт Мулло Мушфики. Он еще хранит в себе поэтический иранский слог: у него есть сборники гезелей и касыд, но он уже являет миру новые тенденции. Кстати, Мушфики был зачинателем в таджикской поэзии трехстишия «мусалласи мураккаб» (когда рифмуются две первые строки), ставшего в дальнейшем весьма востребованным. Мушфики снискал себе славу поэта-сатирика и даже вошел в таджикский фольклор как остроумный герой народных анекдотов.

Элитарным поэтом с мистическими суфийскими настроениями в таджикской литературе был Бедиль, живший столетием позже. Юность провел в дервишах, знахарствовал. Но позже сурово порицал бездеятельное упование на Бога и славил труд. Бедиль оказал существенное влияние не только на таджикскую литературу, но и на другие в Средней Азии.

Широкая известность пришла к Бедилю после смерти: во всех литературах мусульманского мира в XVIII веке возникло направление – «бедилийская школа» - и длилось полтора столетия, вдохновляя целый ряд продолжателей.

В ГОДЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ В ТАДЖИКСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ПОЯВИЛСЯ РЯД НОВЫХ ИМЕН. В частности, Мирзо Турсун-заде - народный поэт Таджикской ССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий. Почти все, вышедшее из-под его пера, переведено на русский язык, потому имя поэта шагнуло далеко за пределы родины. Турсун-заде был очень популярен. И эта слава не была искусственной – она принадлежала поистине талантливому многогранному поэту. В 2011 году его столетие по решению ЮНЕСКО праздновалось во всем мире. Вот одно из прекрасных стихотворений Турсун-заде:

Пал не дождь с облаков- слышу стук каблучков,

Вылетаю на звук каблучков.

И, как след светлячков,

Глянул я в вышину – словно стало светать,

Ожил город в плену у зрачков.

Если стук каблучков стуку сердца под стать,

Значит, ты, дорогая, прошла.

Ты мила и стройна, и текут по спине

Ровно сорок, как смоль, родничков.

Слышу стук каблучков и сгораю в огне,

Значит, ты, дорогая, прошла.

Мир такие, как ты, добротою дарят,

Знаю, я не в числе новичков:

Там с обоих бочков заалеет гранат,

Где уронишь ты стук каблучков.

ФОЛЬКЛОР КАК УСТНАЯ ФОРМА БЫТОВАНИЯ СЛОВА ПРЕДСТАВЛЕН У ТАДЖИКОВ ДРЕВНИМ ГЕРОИЧЕСКИМ ЭПОСОМ «ГУРУГЛИ». Его знатоки путешествовали по всей стране, пели на свадьбах и праздниках о похождениях Гуругли, который боролся с несправедливостью и недобрыми чужеземцами. В Таджикистане еще здравствует старейший и последний исполнитель этого эпоса – Хотам Хакимов. Ему 91 год, и он продолжает выступать на фестивалях.

В числе народного творчества невозможно не отметить и удивительную коллекцию пословиц о языке, в которых таджики и их предки подчеркнули высокую значимость слова в жизни человека, в его взаимоотношениях с другими.

Язык наш – меч, нет у него ножен, он страшен тем, что вечно обнажен.

Каждое слово имеет триста шестьдесят пять граней.

Над несказанным словом человек – хозяин, а сказанное слово – хозяин человека.

ЕСТЬ ЛИ ЕЩЕ У КОГО, КРОМЕ ТАДЖИКОВ, НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРАЗДНИКИ, ПОСВЯЩЕННЫЕ ЦВЕТАМ? У них целых два. Праздник подснежников отмечают с первыми весенними лучами, которые пробуждают лиловые первоцветы – «бойчечак». Сельская ребятня устремляется на их поиски, чтобы принести и раздать всем женщинам. Они прикладывают цветы к глазам и благодарят Всевышнего, что дожили до весны, и угощают детвору. В каждом доме готовится традиционный плов «оши бойчечак». Праздник «сайри лола» совпадает с массовым цветением тюльпанов. Оно приходится на лето, когда в горах сходит снег, и они покрываются желто-красным ковром.

Любовь к цветам наглядна в культуре таджиков. Ими выткана их национальная одежда, расписаны и вышиты поясные мужские платки «румол». И не только природные красоты благодатного климата рождали эту любовь – она воспитывалась и поэтическим словом. Да и сама таджикско-персидская литература сродни прекрасному экзотическому цветку, который не теряет благоухания на пути из первого тысячелетия в вечность.

До свидания. Хайрбод!

Зинаида САВИНА

 


Страница 5 из 30